Сирена выла уже совсем близко: сквозь стекло они увидели, как на автостоянку подкатил санитарный фургон. Двое санитаров открыли задние дверцы и достали носилки. На носилках лежала дряхлая старуха. Она задыхалась и издавала булькающие звуки. Острая пульмонарная эдема, подумал Моррис, наблюдая за тем, как ее препровождают в палату.

– Надеюсь, он в хорошей форме, – сказал Эллис.

– Кто?

– Бенсон.

– А почему он должен быть в плохой?

– Его могли разозлить. – Эллис выглянул на улицу.

Эллис и впрямь не в духе, подумал Моррис. Он знал, что это значит: Эллис возбужден. Он провел немало совместных с Эллисом операций и давно уяснил особенности его поведения. Раздражительность, нервозность и томительные часы ожидания, а потом полное, почти отрешенное спокойствие во время операции.

– Ну где же он, черт побери! – пробормотал Эллис и снова взглянул на часы.

Чтобы сменить тему, Моррис сказал:

– У вас все готово для трех тридцати?

Сегодня в три тридцать пополудни Бенсона должны были представить персоналу на общей нейрохирургической конференции.

– Насколько я знаю, – ответил Эллис, – доклад делает Росс. Я очень надеюсь, что Бенсон в хорошей форме.

Из динамика на стене раздался приятный мужской голос:

– Доктор Эллис, доктор Джон Эллис, два-два-три-четыре. Доктор Эллис, два-два-три-четыре.

Эллис встал.

– Черт! – бросил он.

Моррис знал, что это означает. «Два-два-три-четыре» – добавочный номер зоолаборатории. По-видимому, что-то стряслось с обезьянами. Весь прошлый месяц Эллис ежедневно оперировал по три обезьяны – просто чтобы не дать себе и ассистентам расслабиться.

Он смотрел, как Эллис пошел к противоположной стене, где висел служебный телефон. При ходьбе Эллис слегка хромал – результат полученного в детстве увечья, из-за чего был поврежден малоберцовый нерв правой ноги. Моррис часто задумывался, не повлияла ли эта травма на решение Эллиса стать нейрохирургом.