Вплотную к рельсам примыкал одноэтажный деревянный пакгауз, с огромными замками, прикрывавшими перекосившиеся двери. А за ним, собственно, и начиналась деревня, — обыкновенная деревня, каких по необъятной Руси пораскидана не одна тысяча.

Ржавое окончание железнодорожного пути — было ее центром. Поскольку сразу за пакгаузом виднелась небольшая разбитая машинами площадь, где стоял деревянный же клуб, с вывеской о грядущем кино, и деревянный же магазин, на пороге которого болтало несколько женщин с большими сумками в руках.

А уже от культурного центра тянулись дома. Все в зеленеющих яблонях, за неровным наперекосяк штакетником.

Кроме этого, на пыльной грунтовой площади играли дети… Вернее, раньше играли, потому что сейчас: и дети, и женщины у магазина, и какой-то мужик в пиджаке, только что читавший объявление о кино, — сейчас все они, застыв, смотрели, как наша дрезина величественно подкатывает к перрону.

Она величественно подкатила к деревянному настилу, моторист заглушил мотор, спрыгнул на землю, щелкнул задвижками заднего борта, после чего тот, как у грузовой машины, упал вниз, и сказал:

— Ну все, ляди и джентльмены, — приехали.

Судя по тому, что никакой реакции на столь изысканное обращение у народа не последовало, это была его коронная фраза, должно быть заученная где-то в глубокой юности.

— Здесь поезда останавливаются? — спросил я пожилого мужика с мелкашкой, того, что был самый разговорчивый.

— Значит, тебе в Москву? — задумчиво спросил он, взглянув с сомнением на меня. — Давно ты там в последний раз был?

— Порядком, — на всякий случай подстраховался я. — Даже, можно сказать, вообще не был ни разу… Так тоже можно сказать.

— У тебя что, дела какие там?

— Можно сказать, я там родился… И так можно сказать.

Ерунда какая-то получилась, — я не хотел врать. Но и не хотел говорить правду. И вот — результат.