Пошарил в кармане гимнастерки, вытащил сигареты «Североморские» и зажигалку.
Закурил, сгреб вокруг себя мелкую сосновую чушь, и сунул огонь туда.
Занялось сразу.
Нужно же обсушиться. Ну, и подумать. Совместить два приятных занятия — в одно.
Над моим болотцем покачивалась полупрозрачная белесая пелена, за ним чернело полусгнившее дерево, а за покойником нормальные деревья стояли уже нерушимой стеной.
Несмело квакнула лягушка.
Помолчала с минуту, — затем квакнула еще, уверенно и нагло… И тут же, поверив предводителю, подали голос остальные. Их в моей луже обитало с десяток. Или около того…
У меня стало поспокойней на душе.
Жизнь продолжалась.
Несмотря ни на что.
Если вам все время не везет, и ваша жизнь превратилась в равномерную черную полосу, — вы поймете меня.
Потому что и со мной происходит то же самое.
Нам с вами было бы уютно в нашем небольшом коллективе. Хотя бы потому, что мы ощутим некоторое внутреннее родство…
Горел, потрескивая сухими хвойными сучками, огонь. От галифе, сапог и портянок поднимался пар, и во тьме невезения, посреди которой я находился, кажется, появился первый проблеск, — вновь обретенная свобода.
По крайней мере, — от воинской повинности. Это уж точно…
Это — Шекспир.
Неужели он о чем-то подозревал?
Следом оказался в голове еще один стишок: «Если видишь в небе люк, — не волнуйся, это глюк»…
Это — народное… Выходит, широкие массы прибывают в полном невежестве, мысля заметно прагматичнее давно ушедшего из жизни англичанина.
Но сапоги-то у меня самые обыкновенные, солдатские кирзовые сапоги, без всякого подвоха. Портянки — летние, нарезанные из старых простыней. И синее кавалерийское галифе, залежавшееся с гусарских времен где-то на складе, и морская тельняшка, полосатая, как все тельняшки на свете.