— Пошли отсюда.
Я взглянул на Тома. Один из нас должен был задать вопрос, а Том — старший.
— Что с папой? — спросил он.
— Ваш отец влип, но он сам заварил эту кашу, сам пусть и выпутывается. Пошевеливайтесь!
Мы поплелись к машине, боясь открыть рот. Никогда еще я не видел мамашу такой разъяренной и подумал, что теперь-то родители разведутся. Дома нас ждал давно остывший ужин, но голода я не испытывал. Да и вряд ли я смог бы проглотить хоть кусочек. Мать, трясясь от бешенства, стала соскребать еду с тарелок прямо в мусорное ведро. Том убрался в свою комнату и захлопнул дверь, а я остался в гостиной, не представляя, чем занять себя, и в любой момент ожидая услышать звон бьющихся тарелок. Хлопали дверцы шкафчиков, гремели столовые приборы, необычайно громко щелкнул выключатель посудомоечной машины, но до битья посуды дело не дошло.
Несмотря на все происходящее, в моей душе царили спокойствие и безмятежность, как в глазу бури. Я, словно буддист, сконцентрировался на письме Киоко и своем ответе. После сегодняшних событий ее незамысловатое описание мягких игрушек казалось еще более незрелым, но в то же время приятно и ободряюще контрастировало с моей семейной ситуацией. Кроме того, я планировал задать Киоко несколько вопросов и переключить ее на более взрослые темы.
Мать вышла из кухни, обнаружила меня на диване и завизжала:
— Что ты здесь делаешь? Убирайся в свою комнату.
Повторения мне не требовалось. Я быстренько убрался к себе. Спать мне совершенно не хотелось, и предстояло как-то убить кучу времени. Телевизора в моей комнате не было, так что этот способ исключался. Включить проигрыватель? Но звук привлек бы мать, а мне не хотелось, чтобы она ворвалась ко мне, визжа, чтобы я все выключил.