– Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю! – с каждым разом женский крик поднимался все выше, – Я не знаю! Не знаю!

   – Может, она и вправду ничего не запомнила? – спросил стоявший чуть в стороне Нолик, – Я бы на ее месте уже всех сдал.

   – Ты бы точно – сдал, – обернулся к нему Кирилл, – и язык у тебя слабый, и натура ссыкливая.

   – Это ты у нас из цельной деревяшки вырезанный, из дуба. Я себе в прошлом году палец дверью прибил – думал ежика рожу. А ты ей уже два ногтя снял.

   – Два ногтя – не две руки. У нее еще восемнадцать осталось. Правда, милая?

   Женщина всхлипнула и дернулась, словно пытаясь отползти. Косметика размазалась от слез и капель дождя, все тело колотила крупная дрожь.

   – Я, правда, не знаю ничего! Все вам сказала… И ментам то же самое рассказала. То же самое! Не нужно больше! Пожалуйста, не нужно!

   Нолик вытащил из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой:

   – Так, может?..

   – Может, – кивнул согласно Кирилл, – все может. Только мы должны знать наверняка. Ты слышал, что сказал Краб? Хозяин хочет знать все наверняка. Ты хочешь потом объяснять что-то Крабу?

   – На хрен. – Нолик передернул плечами.

   – То-то и оно. Там у меня в багажнике где-то паяльная лампа. Достань.

   – Нафига? Лучше ты ей еще по ногтям пройдись. Я этой вони паленого не переношу.

   – Ноготки – само собой. Вот с указательного пальчика и снимем. Только в нашем деле нельзя на одном зацикливаться. Боль должна быть сильной и разнообразной.

   – Ну тебя…

   – Ага, ты вот вони не любишь, а прикинь, как оно будет, если твоим паленым салом завоняет?

   Нолик сплюнул и, осторожно переступая лужи и грязь, двинулся к стоящей неподалеку на поляне машине.