На улице плюс три, но из-за холодного ветра кажется, что морозит. Мои пальцы уже окоченели, и даже в носках и ботинках я едва чувствую пальцы ног. Малкольм же стоит босиком.

Я не смогу поймать его, если он прыгнет или упадет. До него останется еще шесть футов, даже если я вытянусь вдоль желоба. Он это понимает. Он учел угол наклона. По словам онколога, у Малкольма исключительно высокий коэффициент интеллекта. Он играет на скрипке и знает пять языков, ни на одном из которых не станет со мной разговаривать.

Весь этот час я задаю ему вопросы и рассказываю истории. Я знаю, что он слышит меня, но мой голос для него – всего лишь неопределенный внешний шум. Он сосредоточился на собственном внутреннем диалоге, решая, следует ли ему жить или умереть. Я хочу присоединиться к этой дискуссии, но для этого мне необходимо приглашение.

Национальная служба здравоохранения выпустила целую груду руководств по поведению при захвате заложников или попытке самоубийства. Созвана бригада экстренной помощи, состоящая из старших медиков, полицейских и психолога – меня. Первостепенная задача – узнать о Малкольме как можно больше и постараться выяснить, почему он решился на этот поступок. Сейчас опрашивают врачей, медсестер, пациентов, а также его друзей и родственников.

Человек, ведущий переговоры, – главный в команде. Все данные стекаются к нему. Вот почему я стою и мерзну здесь, пока все остальные пьют кофе в тепле, беседуют с сотрудниками и изучают папки с документами.

Что я знаю о Малкольме? В правой задней части височного отдела мозга у него опухоль, находящаяся в опасной близости от ствола. Из-за этой опухоли левая сторона тела почти парализована и он оглох на одно ухо. Идет вторая неделя его повторного курса химиотерапии.