Самолеты, садящиеся и взлетающие на заднем плане, разрешили одну маленькую загадку. Должно быть, Антония в Хитроу, после поездки в Нью-Йорк или Токио, где, возможно, справлялась с кризисом, вызванным неожиданными колебаниями индекса Доу-Джонса или Никкей. Триш улыбнулась было, когда на экране засверкали вспышки десятков фотокамер, потому что знала, как наслаждается Антония своей растущей популярностью, но ее улыбка тут же застыла. Вместо того, чтобы, как обычно, поворачивать голову в разные стороны, давая всем фотографам равную возможность сделать удачный снимок, Антония морщилась, словно резавшие глаза вспышки причиняли боль. Или, возможно, у нее просто болела голова. Напряженное выражение лица вполне могло объясняться именно этим. Триш облизала губы и снова ощутила ожог на языке.

– Когда вы в первый раз услышали о своей дочери? – спросил мужской голос, и над головами возбужденных журналистов к Антонии потянулся микрофон, похожий на длинную, грязно-серую рукоятку швабры.

– О Шарлотте? – пробормотала Триш.

– Я получила сообщение вчера в семь вечера. – Голос Антонии звучал с экрана прерывисто. – По нью-йоркскому времени. Раньше со мной не смогли связаться.

– И действительно нет никаких новостей? – спросила женщина, державшая в руках нелепый старомодный блокнот, по размерам сильно превосходивший кассетные магнитофоны, которыми размахивали все остальные.

– Никаких, – ответила Антония, подняв наконец глаза и устремив взгляд именно в ту камеру, картинка с которой шла на экран Триш, словно чувствовала, что ее троюродная сестра видит ее. Властное лицо Антонии было серым, в глазах застыло тяжелое, настороженное выражение, но она все-таки держала себя в руках. Еще держала.

– В последний раз Шарлотту видели на детской площадке в парке рядом с нашим домом вчера днем, вместе с ее няней, – мрачно проговорила Антония. – Она исчезла около половины четвертого. Связались с семьями всех ее подруг, но никто из них ее не видел. Полиция по-прежнему ищет.