Римо промолчал.

Чиун резко развернулся.

– Тебе известно, который теперь час?

Римо мог и не смотреть на стенные часы в виде черной кошки с качающимся хвостом-маятником и бегающими из стороны в сторону картонными глазками.

– Десять тридцать две, – ответил он, поставив пустую кружку в раковину из нержавеющей стали. Запястья у него были на удивление широкие и крепкие.

– Почему ты заставил меня ждать?

– Не мог уснуть.

– Если не мог уснуть, то к чему было валяться все утро в постели?

– Потому, что я боялся встать.

Мастер Синанджу так и застыл, удивленно скривив губы.

– Но почему?

Ученик медлил с ответом.

– Почему ты боишься утра? – не отставал Чиун.

Римо резко обернулся. В его глубоко посаженных глазах стояли слезы. Одна слезинка скатилась по высокой скуле.

– Ты умрешь… – пробормотал он.

– Возможно, – кивнул кореец, всматриваясь в печальное лицо ученика.

– Скоро умрешь, папочка.

Лицо Чиуна омрачилось, точно на него вдруг набежала черная туча.

– К чему ты клонишь?

– Просто тогда я останусь совсем один на всем белом свете.

Заметив, какой болью светились глаза ученика, мастер Синанджу отбросил маску гнева.

– Что тебя тревожит?

– Мне не хотелось бы об этом говорить.

Чиун сцепил пальцы с невероятно длинными ногтями.

– Нет скажи!

В этот момент в дверь позвонили.

– Я открою, – бросил кореец.

Минуту спустя он вернулся с конвертом в плотной пластиковой обертке. Небрежно бросил его на кухонный стол.

– Что это? – спросил Римо.

– Ничего.

– Откуда ты знаешь, если…

– Тебе. От Смита.

– Там, наверное, что-то важное…

– Нет. Важно совсем другое. Это печаль в твоих глазах.

– Я все же посмотрю, – сказал Римо.

Лишь потому что во взгляде ученика мелькнул какой-то интерес, мастер Синанджу позволил ему распечатать конверт.