Все длится каких-то тридцать секунд, но и тридцать секунд могут показаться вечностью, когда к тебе приковано внимание окружающих, когда ты корчишься со своим высоченным сыном на линолеуме и всем телом придавливаешь его к полу, — это единственный способ его успокоить. Я прижимаю губы к уху Джейкоба.

— «Я застрелил шерифа, — пою я, — но не убивал его помощника…»

Еще с детства эта песня Боба Марли действовала на него успокаивающе. Бывали моменты, когда я проигрывала эту песню двадцать четыре часа в сутки, чтобы успокоить сына. Даже Тео с младенчества знал ее наизусть. Вскоре напряжение уходит из рук Джейкоба, и они безвольно лежат вдоль тела. Из уголка глаза бежит одинокая слезинка.

— «Я застрелил шерифа, — шепчет он, — но не убивал его помощника…»

Я обхватываю его голову руками и заставляю взглянуть мне в глаза.

— Теперь все хорошо?

Он задумывается, как будто всерьез проверяет, все ли в порядке.

— Да.

Я сажусь и нечаянно попадаю прямо в лужу разлитого сока. Джейкоб тоже садится и прижимает колени к подбородку.

Вокруг нас собирается толпа. Помимо работника овощного отдела здесь управляющий магазином, несколько покупателей и девочки-близняшки с одинаковыми веснушками на щеках. Все смотрят на Джейкоба с любопытством, к которому примешиваются страх и жалость. Такие взгляды преследуют нас повсюду. Джейкоб неспособен и мухи обидеть, и в буквальном, и в переносном смысле: я видела, как он осторожно накрывал ладонями паука во время трехчасовой поездки на машине, чтобы по приезде выпустить на волю. Но если кто-то посторонний увидит, как высокий здоровый молодой мужчина падает на пол у всех на виду, ему никогда не придет в голову, что тот просто расстроился. Он подумает, что этот человек — буйнопомешанный.