– А сегодня что, Чиун? – спросил Римо, показывая на нетронутый лист. – В Венесуэле слишком громко играет радио?

– Я так беспокоился за тебя, что не мог работать, – сказал Чиун.

– Беспокоился за меня? Я не думал, что они произвели на тебя такое сильное впечатление. Ты их назвал, помнится, животными в коричневых рубашках.

– С ними все улажено?

– Конечно.

– Хорошо, – произнес Чиун. – Эти нацисты отвратительны.

– Этих уже нет. И вообще, с каких это пор ты не любишь нацистов? Если Дом Синанджу мог работать на Ивана Грозного, фараона Рамзеса и Генриха Восьмого, то чем плохи нацисты? Они что, вам не заплатили?

– Дом Синанджу отказался на них работать. Более того, мы сами вызвались устранить их вождя. Этого, с такими смешными усиками.

– Даром?! Синанджу?

Чиун кивнул:

– Есть некоторые виды зла, с которыми нельзя мириться. Мы не часто работаем бесплатно, потому что деревня голодает, когда мы не приносим денег. Но на этот раз мы должны были так поступить. Этот безумец узнал о нашем скором приходе и отравился, ухитрившись убить сначала свою подругу. Он был грязен до самого конца. – Чиун плюнул от отвращения. – Но как я могу довести до конца мой труд, – произнес он, помолчав, – если ты отвлекаешь меня пустыми разговорами? Я иду спать.

– Приятных сновидений.

Лучшего дня для демонстрации нельзя было и пожелать. Вовсю сияло солнце, разгоняя утренний холод, оставшийся в напоминание о длинной коннектикутской зиме.

В Вестпорте по всей Бостон Пост-роуд вдоль тротуаров стояли тысячи людей с бейсбольными битами, помидорами и велосипедными цепями наготове. Американское общество по охране гражданских свобод призвало добровольцев со всей страны, и теперь четыреста адвокатов бегали вдоль предполагаемого маршрута демонстрации и зачитывали постановление окружного суда о недопустимости насилия. Никто не обращал на них внимания.