И теперь он уже шестой час стоял, облокотившись на бетонную стену камеры и полностью игнорируя непристойные звуки и бессвязные слова, исходившие от девяти других пьянчуг, волею судьбы оказавшихся с ним в одном помещении.

Большинство из его сокамерников уже пробудились и сейчас представляли собой разношерстную, но одинаково грязную кучку отбросов, с нетерпением ожидавших вошедшего в привычку визита в суд и бесплатного билета – в один конец – в тюрьму округа.

Пробуждение одного из них – здоровенного, похожего на спившегося ковбоя мужика в желтой рубахе, рваных джинсах и длинной куртке из овечьей шкуры – сопровождалось громкими воплями. Закончив выражать на свой лад безусловный протест, который вызывало в нем наступление еще одного дня его безрадостной жизни, узник, шатаясь, поднялся на ноги, окинул камеру взглядом и, икнув, проковылял к стоявшему в углу Римо.

– Ты, – хмуро процедил он. – Давай сигарету.

– Не курю, – с сожалением ответствовал тот.

– Тогда стрельни! – вольный наездник начинал терять терпение.

– Удаляйся от берега, пока вода не накроет тебя с головой, – посоветовал ему Римо.

– Погоди-ка, задохлик. Ты что же, не хочешь дать Дяде закурить?

– Больше того, я не дал бы тебе закурить, даже если бы был П.Д.Лориллардом. Иди, понюхай у коровы.

– Ты, сукин сын, дохловат, штобы так со мной говорить-то, – задумчиво заметил ковбой, расправляя широкий кожаный ремень.

– Это так, – согласился Римо.

– А я мужик немаленький, и мне в облом слушать твою туфту, – не унимался тот.

– Точно, – кивнул Римо. В коридоре он услышал шаги, направлявшиеся к двери камеры.