Для «Таймс» она была скалой, якорем, стержнем, вокруг которого все и крутилось. Говорила Маргарет тихо, вела себя чуть ли не робко и с первого дня трепетала передо мной, поскольку я был из Мемфиса и пять лет учился на Севере. Я очень отпирался, чтобы никто не подумал, будто я кичусь своей «принадлежностью» к «Лиге плюща», но в то же время не возражал, чтобы местная деревенщина понимала, сколь превосходное образование получил.

Мы с Маргарет подружились, частенько сплетничали, и уже через неделю она подтвердила то, о чем я и сам подозревал: мистер Коудл действительно сумасшедший, а финансовое положение газеты — бедственное. Но, заметила Маргарет, у Коудлов есть семейный капитал!

Мне потребовалось несколько лет, чтобы раскрыть эту тайну.

В Миссисипи семейный капитал никогда не путали с богатством. Он не имел ничего общего с деньгами и прочими доходами. Семейный капитал означал положение, которое имел человек белый, получивший образование чуть выше среднего, родившийся в большом доме с колоннами — желательно окруженном хлопковыми или соевыми полями, хотя не обязательно, — выпестованный любимой черной нянькой по имени Бесси или Перл при участии слепо обожающих его дедушек-бабушек, некогда владевших предками Бесси или Перл, и с рождения впитавший строго внушенное ему представление о себе как о представителе привилегированного общественного сословия. Земельные угодья и доверительная собственность имели кое-какое значение, но Миссисипи кишел несостоятельными аристократами, унаследовавшими лишь статус представителя рода, обладающего «семейным капиталом», который нельзя приобрести, которым владеют по праву рождения.

Адвокат Коудлов объяснил мне, в предельно сжатой форме, реальную стоимость их «семейного капитала».

— Они бедны как церковные мыши, — проговорил он, когда я, усевшись в потертое кожаное кресло, посмотрел на него поверх широченного старинного письменного стола красного дерева. Адвоката звали Уолтер Салливан из престижной фирмы «Салливан и О'Хара».