После этого Маквей десять дней провел в нетопленом кабинете на третьем этаже в Скотленд-Ярде – корпел над пространными полицейскими отчетами о каждом преступлении и чаще, чем надо, обсуждал те или иные детали с Айаном Ноблом, сидевшим в комнате на первом этаже, значительно более теплой и просторной, чем у Маквея. К счастью, Маквей получил передышку: его вызвали на два дня в Лос-Анджелес давать показания по делу вьетнамца, торговца наркотиками, которого Маквей лично арестовал в ресторане, когда вьетнамец пытался убить младшего официанта. Маквей просто зашел пообедать и на самом деле ничего героического не совершил: всего лишь приставил свой револьвер 38-го калибра тому типу к уху и предложил немного расслабиться.

После судебного разбирательства Маквей собирался денька два посвятить своим личным делам и вернуться в Лондон. Но каким-то образом он умудрился под предлогом зубного протезирования превратить два дня в две недели; большую часть времени он провел в гольф-клубе, где теплое солнце, пробивавшееся через дымку смога, помогало ему в промежутке между ударами размышлять об убийствах.

Итак, единственным, что связывало все эти преступления, было то, что головы от туловища отделялись хирургическим путем.

И все, больше ничего общего. Три жертвы были убиты там же, где их обнаружили. Остальных убили где-то в другом месте, троих вышвырнули на помойку, а четвертого выбросило приливом в Киле. За все годы службы Маквей еще не сталкивался с таким трудным и запутанным делом.

В промозглом Лондоне еще не пришедший в себя после утомительного перелета Маквей едва успел распаковать вещи, лечь и закрыть глаза, как раздался телефонный звонок и Нобл сообщил, что найдена голова, представляющая для них интерес.

В четверть четвертого утра по лондонскому времени Маквей сидел за письменным столом в своем кабинетике, перед ним стоял стакан с виски; проводилось своего рода селекторное совещание (по специальному каналу связи Интерпола) с Ноблом и капитаном Каду из Лиона.