— Может быть, все же рыбы? — — не сдавался Жан-Жан. У него не было ни малейшего желания ввязываться в очередное головоломное расследование, тем более сейчас, когда едва-едва улеглась истерия, поднятая фестивалем.

— Нет, старина, не рыбы. И не называй меня формалином… то есть формалистом, — безапелляционно заявил Док, не совладав с отрыжкой от пакостного воспоминания. — Карамельки? — предложил он собравшимся.

Все отказались.

— К тому же, — продолжил он, закинув в рот пригоршню леденцов, — где это видано, чтобы самоубийцы пользовались наручниками? Взгляните — столько времени в воде, а на запястьях отчетливые кровоподтеки. Его запястья не просто сковали — их еще чудовищно пережали.

Тело, которое незадолго до этого вывезли из холодильника, покоилось на столе морга. Нижнюю его часть задрапировали простыней, глаза закрыли. В страшном оскале белели крепкие зубы. На вьющихся ухоженных волосах Док обнаружил следы геля. Покойник был опрятным, следившим за своей внешностью человеком, совершенно здоровым на момент гибели.

Побелевший как мел Лоран Мерье разглядывал тело со столь неподдельным интересом, будто на нем симпатическими чернилами вывели имя убийцы и имя это вот-вот проявится. Капитан Жанно ушел в свои мысли и с какой-то скабрезной улыбкой машинально разглядывал груди Лолы. Лола Тинарелли разглядывала свои черные кожаные полусапожки, думая о том, как было бы хорошо взять и съездить каблуком в осклабленный рот начальника. Что до Марселя Блана, то он разглядывал свое отражение в зеркале заднего вида полицейского автомобиля. Может быть, все-таки сбрить эти пышные рыжие усы? Конечно, они замечательно подчеркивают его мужественный характер, но Надья считает их слишком мещанскими: «Вылитый Астерикс — только в форме».

— Нет ли ран на кистях рук и предплечьях? — насупившись, поинтересовалась Лола.