Моя адвокатская половина требует сохранять спокойствие и помнить, что рано или поздно смягчающие обстоятельства непременно обнаружатся. Но вторая половина терзается вопросами. Плакала ли Делия, когда он украл ее? Было ли ей страшно? Искала ли ее мать?

Возможно, она ищет ее до сих пор?

— Эрик, послушай…

— Завтра вы предстанете перед судом как лицо, скрывавшееся от правосудия, — перебиваю его я. — Но обвинение вам предъявляет расширенная коллегия присяжных от штата Аризона. Чтобы подать прошение, нам придется поехать туда.

— Эрик…

— Эндрю… — Я поворачиваюсь к нему спиной. — Я не могу… Не сейчас. — Я уже готов уйти, но в последний момент останавливаюсь и возвращаюсь к камере. — Она ваша дочь?

— Конечно, моя!

— Конечно?! — взрываюсь я. — Черт подери, Эндрю, я только что узнал, что вы — похититель! И я должен сказать об этом Делии. Мне этот вопрос кажется вполне резонным. — Я перевожу дыхание. — Сколько ей было?

— Четыре года.

— И за двадцать восемь лет вы не нашли подходящего момента, чтобы поставить ее в известность?

— Она меня любит. — Эндрю опускает глаза. — Ты бы рискнул ее любовью?

Я ухожу, не дав ответа.

В одиннадцать лет я осознал, что Делия Хопкинс — существо женского пола. Она не была похожа на всех прочих девчонок: не писала мечтательными петельками, похожими на ряды мыльных пузырей, не смеялась в ладошку, вгоняя нас в краску, не носила аккуратных косичек, похожих на домашнюю выпечку. Зато она разговаривала с лягушками и забивала шайбы прямо с синей линии. Она первая надрезала палец швейцарским ножиком Фица, когда мы клялись на крови, и даже не поморщилась.