Когда ты беременна, то думаешь лишь о том, как бы скорее вернуть себе свое тело в безграничное пользование. И только после родов осознаешь, что большая часть тебя теперь находится снаружи, подверженная множеству опасностей, способная исчезнуть без твоего ведома. Поэтому остаток жизни ты проводишь в попытках удержать ее рядом, чтобы ты могла утешить ее в любой момент. В этом-то и странность материнства: пока не родишь, не поймешь, как же тебе не хватало ребенка.

И неважно, кого мы с Гретой ищем: старого человека или молодого, мужчину или женщину, — ведь для кого-то этот человек значит столько же, сколько для меня значит Софи.

Я знаю, что отчасти моя привязанность к дочери объясняется нехваткой материнской ласки. Моя мама умерла, когда мне было три года. Примерно в возрасте Софи я слышала, как отец говорит нечто вроде: «Я потерял жену в автокатастрофе». И я никак не могла понять: если ты знаешь, где она, то почему не можешь найти? Мне понадобилась целая вечность, чтобы понять: нельзя потерять то, что не было тебе дорого; нельзя скучать по тому, что тебе безразлично. Но я была еще слишком маленькой, чтобы накопить достаточно воспоминаний о матери. Долгое время я помнила лишь запах, и смеси ванильных и яблочных ароматов порой хватало, чтобы вернуть ее, как будто она стоит в двух шагах от меня. Однако со временем исчез и запах. А без этой подсказки даже Грета никого не найдет.

Не вставая с места, Грета тычется мордой мне в лоб, и я вспоминаю, что у меня течет кровь. Если придется накладывать швы, отец, наверное, разразится очередной тирадой о том, что мне надо подыскать себе не такое опасное занятие, — стать, к примеру, наемной убийцей или возглавить отряд террористов-смертников.

Кто-то протягивает мне марлевую повязку, я прикладываю ее к порезу над бровью. Подняв глаза, я вижу Фица. Это мой лучший друг, а по совместительству репортер самой многотиражной газеты штата.

— Как он выглядел? — спрашивает он.