— Я к этому привыкла, — ответила она.

Широко раскрыв глаза, она смотрела на меня. Неподалеку за оградой торчал уличный фонарь, так что нельзя сказать, что было совсем темно, да и ночь, несмотря на дождь, была не такой, когда говорят, хоть глаз выколи, а просто скорее угрюмой. Как бы мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее о ее глазах. Но мне эти любезности никогда не давались. Знаете, как светятся в темноте люминисцентные часы? У меня у самого такие есть. Когда просыпаешься ночью, то чувствуешь, будто рядом друг. Вот у моей девушки глаза лучились так же. Только они еще были и красивы. И больше они не были похожи на глаза разнежившегося котенка. Они были любящие и нежные, и печальные одновременно.

— Привыкла лежать под дождем? — переспросил я.

— Приучили к этому, — ответила она. — В приютах во время войны нас называли «уличные дети».

— Ты не эвакуировалась? — спросил я.

— Нет, это не для меня, — сказала девушка. — Никогда не могла нигде ужиться. Всегда возвращалась назад.

— Родители живы?

— Нет. Оба погибли, когда разбомбили наш дом, — в тоне, которым она это произнесла, не было ничего трагического. Все совершенно обыденно.

— Не повезло, — сказал я.

Она ничего не ответила. И так я сидел там, держа ее за руку и думал, как бы отвести ее домой.

— Ты давно работаешь в этом кинотеатре? — спросил я.

— Недели три, — ответила она. — Я долго нигде не задерживаюсь. Скоро и отсюда уйду.

— Почему?

— Так, неугомонность.

Вдруг она протянула руки и обхватила меня за шею. Не подумайте, сделала она это очень нежно.

— У тебя хорошее и доброе лицо. Мне оно нравится, — сказала она.

Это было странно. От того, как она это сказала, я сделался каким-то чокнутым и придурковатым. И следа не осталось от того возбуждения, которое охватило меня в автобусе. И я подумал, может, наконец, это то самое, может, я нашел девушку, которую искал. Не просто так, на вечер, а навсегда.