Всю дорогу «чероки» шел с включенным полным приводом.

Остановившись в «Сильвертоне», где комнаты несколько дешевле, я целую неделю предавался дневным лыжным прогулкам. Ночи проходили за «Ягермайстером» в номере, иногда в холле возле камина или в приюте для лыжников — где бы я ни оказался после прогулки.

Стараясь измотать тело, я надеялся, что это отразится и на сознании. Напрасно. Во мне был только Шон. Вне пространства. Вне времени. Его записка оказалась загадкой, от которой я уже не мог отойти.

По какой-то причине благородный порыв брата сделался западней. И убил его. Горечь этого простого умозаключения не отступала даже в моменты, когда я зигзагами спускался по склону и резкий ветер, пробивавшийся за оправу очков, заставлял глаза слезиться.

Я больше не оспаривал официальное заключение, и вовсе не потому, что доверял мнению Векслера или Сент-Луиса. Время и факты подточили мою позицию. День ото дня ужас выбора, сделанного Шоном, становился некоторым образом понятным и даже морально оправданным.

Добавила новостей и Райли. После того вечера она рассказала кое-что, чего не знали ни Векслер, ни Сент-Луис: раз в неделю Шон посещал психотерапевта. Разумеется, такую помощь оказывали и в департаменте полиции, однако брат избрал свой, тайный путь, не желая, чтобы слухи подпортили его репутацию.

Я сообразил, что Шон записался к врачу как раз после моего предложения написать о деле Лофтон. А может, он просто хотел оградить меня от мучительного ощущения, с которым столкнулся сам? Идея понравилась, и я с радостью цеплялся за нее все оставшиеся дни горного путешествия.

Как-то, выпив лишнего, я стоял перед зеркалом в гостиничном номере, намереваясь сбрить бороду и коротко остричь волосы на манер Шона. Мы идентичные близнецы — одно выражение глаз, не слишком темные волосы, стройное тело.