Первой снова заговаривает Барбара.

– Как оно было? – спрашивает она, завернувшись в красный шелковый халат.

– Показуха или вроде того, – отвечаю я. – Все шишки съехались.

– Ты плакал?

– Да брось ты.

– Я серьезно спрашиваю. – Она вся подается вперед. Губы плотно сжаты. Неистовый остановившийся взгляд. Я всегда удивляюсь тому, как быстро она приходит в состояние гнева. С годами главным ее достижением стало умение взять на испуг. Она знает, что я не могу сразу дать отпор: меня сдерживают давние страхи, груз воспоминаний. Мои родители часто устраивали дикие перебранки, даже драки. Помню, однажды ночью меня разбудил странный шум. Мама одной рукой схватила отца за волосы, а другой хлестала его по лицу свернутой газетой. После этих стычек мама, задернув шторы на окнах, по нескольку дней лежала в постели, страдая от жесточайшей головной боли. С твердым наказом не шуметь я был предоставлен самому себе.

Сейчас я лишен такой возможности, поэтому подхожу к принесенной Барбарой корзине с выстиранным бельем и молча начинаю подбирать пары носков. Барбара тоже молчит. Слышны только болтовня из телевизора и уличный шум. За домами у нас бежит небольшая речка, и, когда стихает автомобильное движение, до нас доносится ее журчание. В подвале хлопает дверца отопительной печи – через несколько минут, первый раз за день, по трубам разойдется теплый маслянистый запах.

– Нико из кожи лез, чтобы показать, как он горюет, – говорит наконец Барбара.

– Это ему плохо удавалось. Он буквально сиял от радости. Еще бы, такой удар по Реймонду.

– Это действительно так?

Не переставая сортировать носки, я пожимаю плечами.