По улице двигались тени. Они приближались, окружали его. Джабари понимал, что должен был проявить большую осторожность. Он зашел слишком далеко, чтобы закончить путь здесь. Вероятно, волнение от предстоящей встречи с Мириам Бернштейн и поездки в Америку заставило его позабыть о собственной безопасности. Он так смутился, что даже не смог попросить ее встретиться с ним после восхода солнца. И ее нельзя было обвинить в непонимании. Мириам просто не представляла того ужаса, в котором он прожил эти долгие тридцать лет.

Пришедший под утро хамсин нес по площади мусор, шелестел брошенными бумажками. Ветер не дул порывами, но катил нескончаемым потоком, словно кто-то оставил открытой заслонку домны. Ветер наполнял город, и каждое препятствие, встречавшееся на его пути, играло роль язычка в деревянном духовом инструменте, издавая звуки разной высоты, интенсивности и тембра. И как всегда, от этих звуков становилось не по себе.

Из тени дома напротив вышли трое и через улицу направились к Джабари. В слабом, неясном свете наступающего утра он все же различил силуэты винтовок в руках незнакомцев. Джабари уже решил, что если это патруль, то можно попросить их побыть с ним до прихода Мириам. Если же это не патруль… Пальцы сжали никелированную рукоятку маленькой «беретты». Что ж, по крайней мере одного, того, что впереди, он успеет застрелить.

Сабах Хаббани помог трем другим палестинцам откатить в сторону тяжелый камень. Из-под камня выскользнули и стремительно разбежались с полдюжины ящериц. Открывшаяся яма имела диаметр чуть больше десяти сантиметров. Сабах извлек из отверстия комок промасленных тряпок, запустил в углубление руку и пошарил по дну. По запястью прошествовала сороконожка. Хаббани вытащил руку и стряхнул насекомое: