Поток яркого света проникал в глаза, зрачки сужались, пытаясь справиться с нестерпимым блеском. Свет раздражал мозг, обонятельный нерв протестовал против тошнотворно-резкого запаха, ноздри раздувались от отвращения. Резкая боль, начавшаяся в мизинце левой руки, прошла через спинной мозг, ударила по нервам и, подобно ветру, сдувающему паутину с деревьев, распахнула какое-то окно в сознании. Единственным ответом на все эти раздражители стал слегка согнутый палец.

Реакция на боль вызвала улыбки на лицах стоявших вокруг кровати медиков.

— Вы были правы, сестра, — вздохнул Арнольд Уэзерап, консультант-невропатолог. — И на этот раз, — добавил он с притворной неохотой. — Я думал, что эта незнакомка покинет нас, а все дело, оказывается, с самого начала было в поврежденной селезенке. У вас шестое чувство на такие вещи, не так давно женщину вроде вас сжигали бы на костре.

— Не так давно, мистер Уэзерап, доктора вроде вас разрывали могилы, чтобы получить анатомический материал, — отпарировала старшая сестра.

Консультант засмеялся. В этом отделении вообще часто смеялись, это помогало перенести боль от неудач.

— Медицинская профессия всегда требовала жертв, — включился анестезиолог, поглядывая на Примроз.

— Не думаю, что нам стоит тут задерживаться, сестра Макбин, — заключил Уэзерап, осмотрев свежий шов в верхней левой части брюшины, через который удалили поврежденную селезенку. — Я оставлю вас с вашими колдовскими заклинаниями и надеюсь, что процесс выздоровления продолжится. — Он улыбнулся. — Между прочим, Бэрк и Хаэр, грабившие могилы, были шотландцами, ведь так?

— Нет, доктор. Шотландскими были трупы, которые они продавали. Для медицины — все только самое лучшее.

Поврежденный мозг не зафиксировал ни одного слова из этой добродушной пикировки. Черная яма все еще не пропускала сигналы нервных окончаний. Краткосрочная память вряд ли восстановится, некоторые клетки погибнут окончательно, но мозг борется, пытаясь вырваться из плена амнезии.