Но только мой взгляд скользнул вдоль голов, чтоб произвести разведку: кто - что, кто - какой, какие все, - как мгновенно его перехватили. Над классом витал глаз нашего учителя. Это было так ужасно, что сердце на миг во мне остановилось! Учитель русского языка, он же директор школы, смотрел в журнал - он только начал читать список фамилий: один его глаз был опущен к столу - он же читал! - а второй - смотрел прямо на меня! Смотрел на класс!

Мало того, что учителя звали необычно - Мелентий Фомич, он еще имел, как в сказке, недреманное око!

Я так и сидела - застыв, не увидев ни одного лица, - пока он не назвал моей фамилии. И она так страшно отчужденно прозвучала в чужой комнате, для чужих ушей, произнесенная чужим человеком с неслыханным именем и с невиданным глазом. Я встала за партой, внутренне окоченев.

Так Хома Брут в «Вии» окоченел предсмертно, обнаружив себя для всех под указующим пальцем Вия: «Вот он!»

- Вот она, Плетнева! - грохотало у меня в ушах, хотя я уже давно сидела в своем убежище и ничьи когти и зубы не тянулись ко мне. А несколько круглых белых пятен - лиц, обернувшихся на мое вставание, - оборачивались уже к другим, кто подымался на голос учителя. Я просто физически сейчас ощущала, видела глазами других свое круглое, голое лицо. Так мне казалось оттого, что сегодня впервые мои отросшие за лето волосы заплели в две косички. «Нехорошо, - сказали мне, - все здесь с косичками, а ты придешь в локонах».

Так погибла моя красота, которая только в это последнее лето начала было меня утешать. Обычно меня стригли коротко. Волосы росли прямые и жестковатые, папа говорил: как лошадиный хвост.

Я никак не могла понять, что у меня за лицо - ничего себе или совсем отвратительное. Когда дома никого не было, я простаивала перед зеркалом, забывая о времени, о делах, о книгах.