Но номер двести двадцать четыре на подсудимого не смотрит, а не спеша продолжает свой рассказ:

— Сын сказал, что слово «шлепнуть» является синонимом слова «убить». Я спрашиваю у него: «Ну хорошо, а кто такой этот Луи Боффано?» Он посмотрел на меня так, будто я полная дура. Я говорю: «Ладно-ладно, пусть я идиотка, но все-таки кто это?» И он меня просветил: «Мама, — говорит, — неужели ты никогда не слышала про этого бандита-макаронника?»

Судья Витцель изо всех сил колотит молоточком, но присутствующие так заливаются, что стук похож на барабанную дробь, сопровождающую особенно удачную остроту циркового клоуна. Адвокаты, репортеры, зеваки — все рады возможности надорвать животики. Да и сам судья с трудом сдерживает улыбку. Босс Эдди — тот вообще чуть не вдвое сложился. Потом откидывает голову назад, пусть весь мир видит, как ему весело. Луи Боффано не имеет ничего против того, чтобы его называли «бандитом-макаронником».

Серьезность сохраняет лишь номер двести двадцать четыре. Ее серые глаза по-прежнему обращены к залу. Кандидат в присяжные заседатели наблюдает за реакцией публики, и на лице ее не веселье, а нечто вроде гордости. Она гордится тем, что у нее такой умный сынок, соображает вдруг Эдди. Точно так же он был горд, когда в прошлом году его дочка получила почетную грамоту по домоводству в школе.

Стук молотка наконец заглушает хохот.

— Если это безобразие повторится, — говорит судья, — я освобожу зал от публики, так и знайте.

Как бы не так, думает Эдди. Без публики ты никак не можешь — аудитория нужна тебе не меньше, чем «бандиту-макароннику». Даже если мы тут начнем кидаться кремовыми тортами и колошматить друг друга, все равно ты нас не выгонишь. Поэтому закрой пасть и не выпендривайся.

Когда в зале наконец восстанавливается угрюмая тишина, которая так нравится судье, он задает следующий вопрос: