Не отвлекаясь, она скупо улыбнулась:

– Перестань.

– А я ничего не делаю.

Она взглянула на меня:

– Что ты так смотришь?

– Ты моя жизнь.

– Ты и сам ничего.

– Это точно, – улыбнулся я. – Проверим?

Она в шутку замахнулась на меня.

– Я тебя люблю, ты же знаешь.

– А я еще больше.

Шейла безнадежно закатила глаза. Затем снова посмотрела на разложенные вещи. Взгляд ее стал теплым и грустным.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– О твоей матери. Мне она очень нравилась.

– Жаль, что ты не познакомилась с ней раньше.

– Жаль, – вздохнула Шейла.

Мы принялись разбирать старые пожелтевшие вырезки из газет. Извещения о рождении детей: Мелисса, Кен, я. Статьи о теннисных достижениях Кена. Спортивные трофеи, все эти бронзовые статуэтки теннисистов, подающих мяч, до сих пор заполняли его бывшую спальню. Фотографии – в основном старые, до убийства. Солнышко… Так маму прозвали еще в детстве, и это прозвище очень ей шло. Фото с заседания школьного родительского комитета, где она восседает за столом в какой-то нелепой шляпке. Не знаю, что мама там говорила, но видно, что аудитория умирает со смеху. Еще на одном снимке она распоряжалась на школьной ярмарке, одетая в клоунский костюм. Наши школьные друзья любили мою мать больше, чем других взрослых, и с нетерпением ожидали, когда настанет ее очередь везти всех в школу. И вечно просили устроить очередной общий пикник у нас дома. Мама хорошо ладила с детьми: никогда не поучала нас, любила почудить и постоянно имела в запасе что-нибудь неожиданное. Ее сопровождали радость и смех…

Мы сидели так уже часа два. Шейла не спешила, внимательно рассматривая каждую фотографию. Внезапно она надолго задержалась на одной из них, вглядываясь в лица.

– Кто это? – Шейла протянула снимок мне.