Уличное движение застопорилось. Двигатели рычали и грохотали, автомобили гудели. Воздух над капотами машин колыхался от жары, и блестящие позолоченные столбики дорожного ограждения мерцали как отражение в неспокойной воде пруда. Над ними возвышался Британский музей, занимавший здесь, в Блумсбери, целый квартал – величественное здание, окруженное четырьмя дорогами, как некий остров, для которого не существует течения времени.

В галереях и комнатах, за изящными порталами были разложены осколки прошлого, аккуратно снабженные этикетками, – тщетные попытки каталогизировать тысячелетия хаоса. Здесь были «Древний Иран», «Коптская живопись», «Италия до Римской империи». Посетители разглядывали сквозь стекло тело человека, сохранившееся в торфяном болоте, драгоценные короны умерших императоров, глиняные таблички, резные фигурки богов, вазы эпохи Мин, обломки мисок для супа эпохи неолита, страницы развернутых манускриптов, которые словно ожидали, что их давно умершие авторы внесут последние исправления.

Мало кого музей оставлял равнодушным. У большинства он невольно вызывал мысль о ничтожности человека и о его возможностях, пробуждая чувство священного трепета перед этим грандиозным собранием, превосходящим все, на что способен даже гений.

За тихой вереницей галерей лежал лабиринт коридоров и подвалов, в которых работал многотысячный штат и где во время войны прятали бесценные экспонаты. Один из немногих, кабинет Фрэнни не имел окон, был тесен, но ей было все равно. Она любила этот музей, и до сих пор время от времени, проходя утром под великолепными фронтонами, не могла поверить, что работает здесь уже три года. И время от времени, когда монотонность ежедневной работы повергала ее в уныние, Фрэнни говорила себе, что это только начало карьеры и впереди ее ждет что-нибудь более захватывающее.