Между мной и Джекобом не было ни вражды, ни злобы — просто мы чувствовали себя неуютно в обществе друг друга, говорить нам было не о чем, и мы даже не скрывали этого. Не раз, выходя после работы на улицу, я видел, как он спешно проскакивает в первую попавшуюся дверь, лишь бы избежать встречи со мной, — сам я в этот момент испытывал скорее облегчение, нежели боль.

Единственное, что нас до сих пор хоть как-то связывало, — это обещание, данное отцу. Из года в год, в день его рождения, мы отправлялись на кладбище и подолгу стояли над отцовской могилой в напряженном и неловком молчании, втайне надеясь, что вот-вот кто-то из нас отважится завести долгожданный разговор — что, мол, прошло достаточно много времени и пора бы уже отступить от традиции, разбежаться в разные стороны и жить каждый своей жизнью. Эти визиты на кладбище были нам в тягость, и мы, наверное, давно покончили бы с ними, если бы не страх перед возможным наказанием, которое могло низвергнуться на нас из преисподней за то, что не сдержали слова.

День рождения отца приходился на тридцать первое декабря, последний день года, и постепенно посещение могилы стало как бы своеобразным ритуалом, последним барьером, который полагалось преодолеть на пути к новому году. Помимо всего прочего, для нас это было единственной возможностью пообщаться: узнать, кто как живет, вспомнить родителей и детство, обменяться туманными обещаниями видеться почаще. Покидая кладбище, каждый испытывал облегчение от того, что неприятная обязанность выполнена.

Так продолжалось на протяжении семи лет.