Чуть нахмурившись, чтобы скрыть глубину своей любви и гордость, Шон незаметно разглядывал сына. Красота мальчика была почти неприлична, такие невинные глаза и безупречная кожа должны были бы достаться девочке. Солнце высекает из копны темных кудрей рубиновые искры, широко расставленные глаза обрамлены длинными черными ресницами и подчеркнуты тонкими линиями бровей. Глаза изумрудно-зеленые, а кожа золотистая – не лицо, а драгоценная маска. Но вот Шон посмотрел на рот и почувствовал легкую тревогу. Рот слишком велик, губы чересчур широкие и мягкие. И форма неправильная – как будто в любую минуту мальчик готов капризно надуть их.

– Мы сегодня весь день будем в пути, Дирк. Без остановок двинем до самой Претории. Поезжай назад и передай это кучерам.

– Пошли Мбежане. Он ничем не занят.

– Я велел это сделать тебе.

– Но папа! Я сегодня и так много сделал!

– Езжай, черт побери! – взревел Шон с напускной яростью.

– Я только что вернулся, это несправедливо... – начал Дирк, но Шон не дал ему закончить:

– Всякий раз, как я прошу тебя о чем-нибудь, ты артачишься. Делай что говорю!

Они смотрели друг другу в глаза – Шон сердито, Дирк упрямо и мрачно. Шон с отчаянием узнавал это выражение лица; предстояла очередная ссора – в последнее время их стало очень много.

Закончится ли она так же, как многие из их ссор? Придется ли ему признать поражение и вновь использовать хлыст? В последний раз это случилось две недели назад – Шон отчитал Дирка за какую-то мелкую небрежность в уходе за пони. Дирк в мрачном молчании дождался, пока отец умолкнет, потом ушел вдоль фургонов. Шон уже забыл о нем и беседовал с Мбежане, когда из лагеря вдруг донесся болезненный визг, и Шон бросился на звук.

В центре кольца фургонов стоял Дирк с красным перекошенным лицом. У его ног лежал маленький, еще не отнятый от матери щенок и скулил от боли – Дирк пнул его под ребра.

Шон в гневе отлупил Дирка, но даже в ярости воспользовался веревкой, а не хлыстом из жесткой кожи гиппопотама. Потом приказал Дирку отправляться в его фургон.