— Очень жаль, что с твоим братом так получилось. Его, кажется, звали Роберт?

— Робби, — машинально подтвердил Макалпин.

— Каким бы он ни был героем, это просто ужасно.

В ответ Макалпин пожал плечами.

— А как отец? — не унимался Форсайт.

Макалпин обернулся и посмотрел наверх, недвусмысленно давая понять, что его ждут.

— Ничего, держится.

— А мать?

Макалпин перевел взгляд на белую полоску влажной штукатурки над головой Форсайта. В его сознании вновь всплыла ужасная картина: мать бьется в истерике, ее рыдания переходят в судороги, от которых выворачивало все тело. И врач, который с трудом смог набрать лекарство в шприц, а потом придавил ее коленом, чтобы сделать укол…

Он взглянул на часы.

— С ней все в порядке, — ответил он ровным голосом.

Форсайт похлопал его по руке, выражая сочувствие.

— Если я чем-то могу помочь, дай мне знать. В участке тебя и правда не хватало.

Макалпин кивнул в сторону кабинета.

— Вы не знаете, зачем он меня вызывал? Грэхэм?

— Для тебя он старший инспектор Грэхэм, — поправил Форсайт. — Две недели назад, двадцать шестого, на Хайбор-роуд было нападение с применением кислоты.

— Я знаю. И что?

— Дежурство в больнице «Уэстерн», отчет каждый день. Девушке плеснули кислотой прямо в лицо, прожгли кожу насквозь. Была в коме, но сейчас, похоже, приходит в себя. И нужно, чтобы кто-нибудь из наших был рядом, когда она заговорит.

— Понятно. Роль сиделки.

— Смотри на это как на постепенное вхождение в рабочий ритм. Ты начинаешь завтра, пока в дневную смену. Ты только подумай, какой интерес может вызвать такой парень, как ты, у хорошеньких медсестер. — Форсайт ухмыльнулся. — Чем не стимул к возвращению на службу?

На двенадцатый день она очнулась. Она лежала не двигаясь и знала, что не может пошевелиться. Сухая кожа на лице была так натянута, что, казалось, вот-вот порвется от напряжения. Что-то произошло. Такое болезненное, что вызывало ужас. Но было и другое. Нечто замечательное…