— Прикинь, сколько мы потеряли, — попросил я его, а сам вывел на экран последние котировки.

Паника перерастала в катастрофу. Тридцатилетние государственные облигации США, известные как долгосрочные, упали уже почти на два пункта. Я искоса взглянул на Грега, который занимался у нас такими ценными бумагами. Знал, что он заключил долгосрочных сделок на сто двадцать миллионов долларов и только на них теперь потерял два миллиона. Он терзал сразу несколько телефонов, пытаясь продать хоть какую-то часть облигаций маклерам на неофициальной бирже. На рынках Германии, Франции и Британии также регистрировался обвал. Заявление Гринспэна всех явно застигло врасплох.

— По сравнению с вчерашним вечером мы в минусе на две целых четыре десятых миллиона долларов, — сообщил Эд.

Две целых четыре десятых миллиона! В течение каких-то десяти минут улетучились наши едва ли не двухмесячные прибыли! Не меньше тридцати секунд я проклинал собственную глупость, чертов рынок, подлого Алана Гринспэна, ни в чем не повинного Эда и снова собственную глупость. Мне просто надо было отвести душу, чтобы собраться с мыслями и сообразить, что предпринять.

— Так что делать-то будем? — с тревогой повторил Эд.

До меня наконец дошло, что на его вопрос я так и не ответил.

— Только без паники, — как можно увереннее проговорил я. — В этом бардаке часть облигаций обязательно поведет себя необычно. Будем отлавливать те, что по бросовой цене.

Известно, сказать легче, чем сделать. Нам нужно было искать благоприятные возможности на всех рынках облигаций, но при таком стремительном и беспорядочном движении цен сориентироваться оказывалось крайне сложно.