Священник кивнул. Римо жестом указал ему на свободное место на койке.

– Благодарю.

Монах присел рядом, держа крест перед собой, как наполненную до краев лабораторную пробирку. У него было суровое, в морщинах, лицо. Впечатление было такое, словно оценивающий взгляд его голубых глаз прикидывает, как бы ударить, а не спасти душу. В свете лампы на его верхней губе поблескивали капельки пота.

– Хочешь ли ты спасти душу свою, сын мой? – спросил монах, чересчур громко для такого вопроса.

– Конечно, – ответил Римо, – кто же не хочет?

– Хорошо. Сумеешь ли ты, обратясь к собственной совести, совершить акт самоочищения?

– Я плохо разбираюсь в этом, отец…

– Понятно, сын мой. Господь да поможет тебе.

– Ага, – вяло произнес Римо. Может, если закончить побыстрее, останется немного времени на последнюю сигарету?

– Грешен ли ты?

– Не знаю.

– Нарушал ли ты заповедь Господню, гласящую: «Не убий»?

– Я не убивал.

– Сколько человек?

– Во Вьетнаме?

– Вьетнам не считается.

– То есть это не было убийством?

– Убийство на войне не есть смертный грех.

– А в мирное время? Если мне говорят, что я убил, а я на самом деле не убивал?

– Ты имеешь в виду свой приговор?

– Да.

Римо уставился себе в колени. Так это может продолжаться всю ночь!

– Ну, в этом случае…

– Ладно, отец. Каюсь. Я убил этого человека, – соврал Римо.

У выданных ему серых брюк из свежего твида даже не будет шанса поизноситься.

Римо заметил, что капюшон у священника тоже новехонький. Но что это? Неужели монах улыбается?

– Алчность?

– Нет.

– Воровство?

– Нет.

– Прелюбодейство?

– Секс, что ли?

– Да.

– Было. Помыслом и действием.

– Сколько раз?

Римо чуть было не начал на самом деле подсчитывать, но вовремя спохватился.