Эти фотографы — врали…

Они хотели, чтобы девушка эта, Марина, предстала хорошенькой девушкой из обеспеченной семьи, похожей на многих других девушек, — с теми представлениями о достойной жизни, которые у других, с теми же повадками, которые внушает другим мнение их общества. Хотели, чтобы девушка эта выглядела своей.

Эти невинные старания ни к чему не привели… Прежде всего, потому, что Марина не замечала камеры. Вернее, не обращала на нее внимания. А еще точнее, — не на нее, а на того, в чьих руках она находилась.

Словно бы ее пытались извлечь таким способом из мира, в котором она была, — и не могли. Взгляд ее на всех фотографиях никогда не был направлен на объектив, всегда она смотрела выше куда-то, а если и в сторону объектива, то не видела его.

Женщина всегда замечает, когда на нее смотрят. И всегда знает, зачем на нее смотрят… На то она и женщина, чтобы понимать взгляды мужчин.

Фотокамера, это концентрированный мужчина, — кто бы не держал ее в руках… Его — аллегория.

Реакция на объектив, — рефлекс. Она, эта реакция, значила много.

Марина не обращала на объектив внимания. Рефлекса никакого не было…

Она на них была занята другим, чем-то своим, куда и его, Гвидонова, не пустила.

Не заметила белой розы, протянутой ей.

Так что Гвидонов старался напрасно…

На месте событий Гвидонов был в два часа, как и договаривались. Пришлось ехать на «Форде», хотя Гвидонов и не любил разъезжать по служебным делам на своей машине.

Но в Управлении подают транспорт вместе с водителями, а иметь водителя в качестве свидетеля, он не хотел…

У проходной Реабилитационного Центра его ждала целая делегация. Во главе с самим Матвеем Ивановичем.

Он, должно быть, вставил всем дрозда, — так что народ вокруг него выглядел до предела смирно. Смирно и напугано.