Белая «девятка» резко притормозила на «зебре» пешеходного перехода, загораживая дорогу мужчине лет тридцати пяти в темной ветровке, потертых джинсах и кроссовках. Мужчина озадаченно наморщил лоб и, чуть отступив, заглянул через лобовое стекло.

– А-а, – протянул он, усмехнувшись, – привет, Сева. Задавить меня решил?

Из «девятки» выбрался худой мужчина с аскетичным лицом и запавшими воспаленными глазами под кустистыми бровями. Высокий и мосластый, он был похож на узловатый ствол засыхающего дерева. Под левым глазом красовался здоровенный синяк.

– Привет, Владимиров, – Сева обогнул капот и шагнул на тротуар. Руки он не подал, – разговор есть.

– Давай поговорим, – согласился мужчина в ветровке, разглядывая лицо собеседника. – Красивый бланш, переливчатый. Прямо зависть берет. С таким под землей и фонарь не нужен, – оценил фингал Владимиров, – где взял?

Сева поморщился, потрогал бровь пальцем.

– По случаю достался, но тебе, как другу, могу дать адресок. Данилов монастырь знаешь? Так вот, на Мытной я влез в коллектор, – плавно, как древний сказитель начал Сева, – долго ли, коротко, прошел я подземельями каменными. Грязь и мерзость, смрад и запустение окружали меня. Ни души живой, ни звука, ни проблеска света белого…

Владимиров прищурился, сочувственно кивая в такт рождающейся былине. Прерывать ерничанье было бесполезно. Проще было дать выговориться, дождаться, когда Кувшинников заведет себя обычной самоистерикой и выдохнется.