— Ради Бога, сядьте!

Бородатый мужчина в очках, судя по землистой коже, проводивший все время над чернильницей и бумагами, похлопал одного из них программкой по спине.

— Здесь не время и не место! Садитесь!

— Верно, — поддержал его спутник. — Сядьте!

Протестующий обернулся и нанес резкий скользящий удар своей палкой по костяшкам пальцев человека, сделавшего ему замечание. Леони ахнула. Человек, застигнутый врасплох быстротой и жестокостью отпора, вскрикнул и выронил программку. Его спутник вскочил на ноги, когда на разбитых костяшках выступили бусины крови. Он попытался перехватить оружие демонстранта, разглядев уже, что наконечник был усилен стальным острием, но грубая рука оттолкнула его, и он упал.

Дирижер пытался вести оркестр, но музыканты боязливо оглядывались по сторонам, и ритм становился рваным, неровным, где слишком быстрым, где слишком медленным. За сценой кто-то уже принял решение. Рабочие сцены, одетые в черное, с закатанными по локоть рукавами, внезапно показались из-за кулис и принялись выталкивать певцов с линии огня.

Дирекция попыталась опустить занавес. Противовесы загремели, слишком быстро взлетая вверх. Тяжелая ткань развернулась в воздухе, зацепилась за декорацию и застряла.

Крики стали еще громче.

Исход начался с частных лож. Трепеща перьями, шелками и золотом, буржуазные дамы устремились к выходу. Их желание вырваться отсюда передалось рядам партера, где разместились многие демонстранты, а оттуда — креслам и ярусам. Ряды за спиной у Леони пустели один за другим, публика изливалась в проход. По всему залу хлопали откидные сиденья. У выходов звенели медные кольца отодвигаемых бархатных занавесей.

Но протестующие не удовлетворились тем, что прервали представление. Новые снаряды обрушились на сцену. Бутылки, камни и кирпичи, гнилые фрукты. Оркестр покидал яму, спасая драгоценные ноты, смычки и ящики с инструментами, спотыкаясь о стулья и пюпитры на пути к выходу под сцену.