— Покончи с этим, — приказал Шрила Дор.

Но когда теплая, пульсирующая, дарующая небывалое облегчение волна захлестнула преподобного Пауэлла, одновременно он ощутил и гнев на себя самого. Он предал себя, своего Бога и девушку, ради спасения которой приехал сюда.

— Ну, малыш, нечего так переживать, — сказал Шрила Дор. — Твое тело здоровее тебя самого. Тебе плохо не потому, что плохо твоему телу, а потому, что у тебя непомерно большая гордыня. Гордыня, слышишь ты, христианин? Ты рискнул головой ради чашечки кофе, но ты тогда думал не о гражданских правах. Какой человек смотрит на дуло направленного на него ружья и говорит «стреляй»? Тот, кто чувствует себя униженным и угнетенным? Черта с два! Ты считал себя самым распрекрасным из всех сукиных детей в этой закусочной.

Великий герой! И по той же самой причине ты, герой вонючий, прикатил сюда за этой светловолосой телкой — как там ее зовут... Ты считал себя великим христианином! Подставил вторую щеку самому богатому человеку в своем занюханном городишке — как он там называется?.. Так или нет? Великий герой!

Когда те горлопаны называли тебя дядей Томом, тебя это не трогало, — продолжал Шрила Дор. — Ты знал, что у них кишка тонка сделать то, что мог сделать ты. Глядя в дуло ружья, заказать кофе. Вот уж герой так герой. У них было и оружие, и крепкие кулаки, но у тебя был твой Бог. Великолепный Титус Пауэлл! Я скажу тебе, зачем ты здесь. Ты приехал сюда, чтобы доказать всем, что ты — самый расчудесный ниггер во всем Царстве Божьем. Так послушай, ты, черный ублюдок, никто не станет ублажать тут твою гордыню никакими ружьями.

Тебе не удастся стать великомучеником! И линчевать тебя никто не собирается.

Ты получишь то, от чего убегал всю свою жизнь. А для начала мы избавим тебя от чувства вонючей вины.

Пастор Пауэлл почувствовал укол в правое предплечье, а потом его захлестнула теплая волна и все стало прекрасно. И он ощутил легкое покалывание в кончиках пальцев, и оно распространилось на кисти рук, а потом ожили и расслабились его запястья и предплечья.