– Ваша светлость, – торжественно провозгласил капитан, распахивая дверцу портшеза, и вдруг осекся. – Прибыли… – Это слово закованный в броню молодец произнес тихо и растерянно. В глубине кибитки полулежал совершенно серый человек. На лбу блестели капли испарины, на губах выступила белая пена.
– Пресвятая Богородица! – испугался капитан. – Эй, Мордехай, сюда! Его светлости нездоровится. – Толпа окружила портшез, через плотный кордон спин с трудом и ругательствами протиснулся личный лекарь кардинала – жалкий еврей в черной хламиде. Хуго де Бофор еще дышал. Он, казалось, собрал последние силы только для того, чтобы всучить еврею молитвенник. Затем попытался что-то сказать, но губы уже не слушались его. Кардинал дернулся и обмяк. Мордехай пощупал запястье, затем оттянул веко хозяина и сухо сообщил:
– Мертв.
Барвиха
Май 2010 года
Черное небо всполыхнуло молниями, застоявшийся воздух дрогнул от раската грома. Откуда-то налетел ветер и мгновенно сдул предгрозовую духоту, тяжелые редкие капли упали на голову Алехина. Он оторвался от розовых губ девушки. Ее веснушчатое лицо разрумянилось, взмокшая прядь темно-русых волос прилипла ко лбу. Ровные ряды белых зубов искрились в полумраке. Алехин уловил жаркое, молочное на вкус дыхание. Ее медовые глаза были широко распахнуты и выглядели глупыми. То ли от страха, то ли от удивления. «Я хочу тебя», – его рука забралась под короткую юбочку, он стянул микроскопические трусики, подсадил ее на садовый стол и вошел, не раздеваясь. Было неудобно – мешали штаны, – но зато получилось как в кино, которое предназначено для семейных пар, скучающих на своих ортопедических матрацах с неуместным названием «Сенатор». Сам Алехин давно предпочитал заниматься сексом в комфортабельных условиях, хотя бы и на ортопедических матрацах, но знал, что на неискушенную девушку такие мгновения произведут неизгладимое впечатление. Лиза выросла после окончательного решения квартирного вопроса и, очевидно, не занималась любовью по ночным скверам, как это делал Алехин в своей советской юности.