А потом внезапно прибыли к конечной цели, в место, о котором Льюис не имел ни малейшего представления. По гравию захрустели шины, автомобиль остановился, и маячок потух. Кто-то хлопнул дверцей так, что кабина содрогнулась, послышалась немецкая речь со швейцарским акцентом, рывком открылись задние двери. Макбрайда обдало струей свежего воздуха, и каталка, на которой он лежал, двинулась с места.

– Где я? – спросил Лью, осматриваясь: машина стояла перед необычным зданием явно современной постройки. Прямо перед глазами смутно вырисовалось лицо:

– Не говорить.

Затем они оказались внутри помещения: длинный коридор, залитая ярким светом комната, где Макбрайда оставили одного почти на полчаса. Во рту становилось все суше, и Льюис широко открытыми глазами смотрел на часы, висевшие под самым потолком на стене, покрытой эмалированной плиткой.

– Ты очень храбрый. – Голос принадлежал Опдаалу и исходил откуда-то из-под его внимательных глаз – остальная часть лица была скрыта марлевой повязкой.

Действие транквилизатора сошло на нет, и Макбрайд обнаружил, что может без труда говорить.

– Что происходит? – спросил он и, поняв, что ответа не последует, перефразировал вопрос: – Что вы делаете?

– Укол, – обратился Опдаал к кому-то другому.

Появилась игла – Макбрайд видел ее целую секунду, что-то кольнуло в вену пониже локтевого сустава – и все вокруг стало замедляться. Казалось, сердце дрогнуло и остановилось, как если бы Льюиса с силой ударили в грудь. Он перестал дышать. Охваченный паникой, Лью стал рефлекторно биться, пытаясь разорвать стягивавшие тело ремни. Он просто так не сдастся! Но ремни не поддавались, или… И тут пленник понял, в чем дело: он не связан, а парализован, обездвижен, как бабочка под стеклом.

Опдаал склонился к нему так близко, что Макбрайд ощутил на лице дыхание недавнего собеседника. Острый кончик скальпеля коснулся горла над самой грудиной и рассек кожу.

«Чш-ш-ш, – прошептал норвежец, хотя Льюис не издал ни звука. – Все будет в порядке».