Выражение ее лица не изменилось, она продолжала всхлипывать. Он хотел позвать ее по имени, но не мог его вспомнить. Его слова явно не доходили до ее сознания. Она так и осталась с раскрытым ртом и большими непонимающими глазами. Казалось, что ее скорбь столь велика, что даже она сама не в состоянии ее осознать. В конце концов Дикон бросил ее и пошел на кухню. Его била дрожь. То, что девица разнервничалась, его не удивляло – раскаяние и самобичевание было ему не внове. Однако на сей раз это была не просто болтовня и не холодное молчание, которое можно было бы принять за безразличие или неумение себя вести. На этот раз в девушке чувствовалось что-то ненормальное, какой-то надлом.

Джон вернулся на кухню и сел на табуретку, не зная, что предпринять: он был слишком измучен и подавлен своими кошмарами, чтобы думать еще и о девушке. Но издаваемые ею звуки нервировали его, и он был рад, когда она замолчала. Ему было слышно, как она прошлепала босыми ногами по деревянному полу через холл, потом хлопнула дверью ванной. Детали прошлой ночи смутно сохранились в его памяти: несколько пабов, потом какой-то ночной клуб. Размышляя об этом, Дикон услышал, как в ванной что-то разбилось, – наверно, это была его кружка для полоскания рта. У него возникла смутная ассоциация с происшедшим вчера в клубе... кто-то падает... может быть, он сам... вдребезги разбитый стакан на полу... Ему припомнилось, что вчера на этой девушке были зеленое платье и бриллиантовые серьги, сверкавшие в дымном полумраке помещения. Он не помнил ни того, о чем они говорили друг с другом, ни того, как добрались к нему домой. Не переставая думать об этом, он увидел, как мимо окна пролетел вяхирь. Дикон налил еще одну чашку кофе и добавил туда виски. Внезапно в квартире стало очень тихо, и он подумал, что девушка могла незаметно уйти. Потом ему вспомнился звук бьющегося стекла.

Ванная была закрыта на легкую задвижку, которую он сломал без труда.