На протяжении всей судебной процедуры Уоррен имел мрачный вид, однако голова его вовсе не была склоненной. Он испытывал то же самое чувство, какое в подобных случаях испытывают многие преступники: скорее раздражение по поводу того, что они позволили себя поймать – из-за собственной глупости и детской доверчивости, – чем сожаление о нарушенном соглашении с обществом.

Любое подхалимство в такую минуту означало бы потерю всякого уважения к себе. Уоррен расправил плечи и сказал:

– Даже в том случае, когда клиентом адвоката является подлый пес, продающий детям кокаин, мы обязаны делать все, что в наших силах, чтобы ему помочь. Но я зашел слишком далеко. И я поверил в его печальную историю. И теперь я испытываю чувство стыда, но не только потому, что, являясь служителем закона, пошел на ложное свидетельство, но еще и потому, что ошибся в своей оценке человека, – и я сожалею об этом сильнее, чем ваш суд в состоянии себе представить.

– Вы закончили, адвокат? Это все, что вы хотели сказать?

– Да, ваша честь. И для меня это немало.

Нахмурив брови, судья Паркер скрепила своей подписью то соглашение, которое было достигнуто между Уорреном и окружной прокуратурой. Однако от себя лично Лу Паркер добавила, что поскольку теперь он несет условное наказание сроком один год, то чтобы в течение этого года его ноги не было в Харрисском окружном суде.

Несмотря на мрачные протесты Уоррена, жена его все же присутствовала в зале, когда Лу Паркер приговорила подсудимого к годичному изгнанию. Уже позднее дома, в спальне, Чарм, сбрасывая туфли, с горячностью заявила: