— Чем кончился ваш брак? — вкрадчиво спросил у него за спиной голос Бруно. — Мне это и вправду интересно, я к вам всей душой. Сколько ей тогда было?

— Восемнадцать.

— И она сразу пошла по рукам?

Гай задумчиво повернулся, словно беря на себя вину Мириам.

— Представьте себе, женщины занимаются не только этим.

— Но она-то занялась именно этим, разве не так?

Гай спрятал глаза, раздраженный и в то же время заинтригованный.

— Занялась.

Слово отдалось у него в ушах мерзким шипением.

— Знаю я таких рыжих южаночек, — заметил Бруно, почесав кадык.

И снова Гай испытал острый и совершенно бессмысленный стыд. Бессмысленный, потому что никакие слова или поступки Мириам не могли ни удивить, ни смутить Бруно. Его, похоже, вообще ничто не могло удивить, разве что разжечь любопытство.

Бруно со скромным удовлетворением уставился в свою тарелку. Зрачки у него расширились и заблестели, насколько позволяла краснота и синие круги под глазами.

— Уж этот мне брак, — вздохнул он.

«Брак» тоже отозвался у Гая в ушах. Для него это было священное слово, столь же первозданно священное, как понятия «святой», «любовь», «грех». Оно означало терракотового цвета губы Мириам, произносящие: «С чего это я стану выкладываться ради тебя?» Оно означало глаза Анны, когда та, отбросив волосы назад смотрела на него снизу вверх на лужайке перед домом, где сажала крокусы. Оно означало Мириам, которая отворачивается от высокого узкого окна комнаты в Чикаго и подносит вплотную к его лицу свое, овальное и веснушчатое, как она всегда делала, когда собиралась соврать, и наглую ухмылку на длинной роже темноволосого Стива.