Не сводя с отца восхищенного взгляда, он направился к пикапу. В его голову прокралась непрошеная мысль о том, что если отец Хейзл умер, то и другие отцы тоже могут умереть, но он раздраженно и решительно отмахнулся от нее. Только не его папа. Его папа был самым высоким, широкоплечим и могучим папой в мире. Огонь ничего бы ему не сделал. Иногда, когда какая-нибудь корова выходила после дойки из коровника и сдуру его бодала, он грозил ей кулаком и обзывал ее богом проклятым молочным бурдюком. У мамы тогда вытягивалось лицо, и она говорила, что он будет гореть в аду за то, что поминает Господа всуе, а он всегда отвечал, что в нем столько уксуса, что огонь его не возьмет.

Когда Томми подошел, отец положил ему на плечо большую, огрубевшую от работы руку и сказал:

– Веди себя хорошо, сын.

– Да, сэр. – Плечу стало легко и зябко, когда отец снял с него руку и сел в пикап.

– Спасибо, малыш. – Высунувшись из окна, мать взяла у него пакет с пончиками и поцеловала Томми в макушку. – Слушайся деда. Жди нас к вечеру.

Томми с дедом Дэйлом вышли на середину дороги и долго махали вслед ревущему мотором пикапу, пока он не скрылся за поворотом на пути к шоссе «О». Щенок свернулся клубком и пристроился у ног Томми, высунув длинный розовый язык.

Дед Дэйл положил руку ему на плечо. Она была совсем не такая большая, как рука папы, и совсем не такая теплая.

– Что-то много сегодня посторонних в городе. – Он кивнул в сторону двух незнакомых машин, припаркованных между бензоколонкой и кафе.

– Они заблудились, – сказал Томми.

– Я так и подумал. Залил в эти две колымаги почти тридцать галлонов бензина.