– Элизабет Николе была великая женщина. Божественная женщина. Какая чистота. Какая строгость.

Purete. Austerite. Ее французский звучал так, будто само письмо Элизабет заговорило.

– Да, сестра.

Мне снова девять лет.

– Она будет святой.

– Да, сестра. Вот почему мы и пытаемся найти ее останки. Чтобы позаботиться о них надлежащим образом.

Точно не знаю, в чем выражается надлежащее обращение со святыми, но прозвучало неплохо. Я взяла схему и показала ей:

– Вот старая церковь.

Проследила пальцем ряд вдоль северной стены и указала на прямоугольник:

– А здесь ее могила.

Древняя монахиня очень долго изучала сетку, почти касаясь очками листа.

– Нет ее там, – прогремела она.

– Простите?

– Нет ее там. – Узловатый палец постучал по прямоугольнику. – Это не то место.

Тут вернулся отец Менар. С ним высокая монахиня – тяжелые черные брови сходятся на переносице. Священник представил сестру Жюльену, она подняла сложенные вместе руки и улыбнулась.

Мне не понадобилось передавать слова сестры Бернар. Они явно слышали все, что говорила старушка, еще в коридоре. Как услышали бы и из Оттавы.

– Это не то место. Вы ищете не в том месте, – повторила она.

– То есть как? – спросила сестра Жюльена.

– Вы ищете не в том месте, – повторила сестра Бернар. – Ее там нет.

Мы с отцом Менаром переглянулись.

– И где же она, сестра? – спросила я.

Монахиня снова склонилась над схемой, потом ткнула пальцем в юго-восточный угол церкви:

– Тут. С матерью Аурелией.

– Но сес...

– Их перенесли. Положили в новых гробах под специальный алтарь. Тут.

И опять она указала на юго-восточный угол.

– Когда? – воскликнули мы хором.

Сестра Бернар закрыла глаза. Сморщенные древние губы шевелились в безмолвных подсчетах.