Сегодня был последний день. Последний день тайн. Она лежала на спине в постели, прижимая правую руку к плоскому животу, загоняя боль все глубже и глубже, сдерживая то пагубное зло, растущий комок которого неустанно шевелился в ней, протягивая голодные щупальцы к ее обнаженным нервам. Господи, как больно.

За окном ее спальни тонкая, безукоризненно четкая полоска света прорезала и приподняла черный занавес на горизонте, и висящая в комнате темнота стала рассеиваться. В той комнате, где в течение ее жизни было место и любви, и адским мукам.

Не успели прозвучать первые трели утренних птиц, как Эмили спустила ноги на пол и в приступе мучительной боли склонила голову на колени. Она плотно сжала веки, и перед глазами завибрировали вспышки света.

Старая дряхлая развалина, хрупкая маленькая женщина с редкими седыми волосами и острыми коленками, она оставалась наедине со своей болью и слушала, как птицы веселым нестройным хором почему-то приветствовали утро.

Учитывая тот объем дел, которые ее ждали с утра, она как-то странно вела себя. Приготовила и съела овсянку; выпила свою драгоценную единственную за день чашку кофе, тщательно вымыла тарелку и чашку с блюдцем в выцветших красных розочках, вспоминая, что этот рисунок всегда был в ее жизни, удивляясь долгим годам бездействия. Теперь все воспринималось острее и четче, словно раньше она видела жизнь не в фокусе.

Затем она подошла к старому шкафчику с оружием, который стоял в столовой.

Положив пистолет на ладонь правой руки, она сжала его пальцами, изуродованными артритом. Она хорошо чувствовала его. Правильно чувствовала. Хотя годами не пускала оружие в ход. Пять? Шесть? После того как пристрелила белку, которую бензовоз сбил и оставил корчиться на дороге; у белки были остекленевшие глаза, и она задыхалась.

Стреляла Эмили превосходно. Об этом позаботился Ларс, когда лисы и медведи снова стали бродить вокруг курятников и залезать в амбары, раскиданные по сельским просторам Миннесоты.