Гордон поставил фургон на ручной тормоз и гордо воззрился на своих приятелей. Ошеломленный Иммельман сжался в комок, закрывая ладонями уши, а Кеплер уже мчался к пикапу, на месте которого зияла обугленная яма с кусками искореженного металла по краям.

— Я знал, что получится! — сообщил Китайчик Гордон, подходя к Иммельману.

Тот зашевелил губами, но Гордон не слышал ни звука. Он сообразил, в чем дело, и, срывая наушники, завопил:

— Ну?!

— Как слон пердит, — пояснил Иммельман.

— Чего?

— Ну как будто слон пердит, — восхищенно тряся головой, разъяснял Иммельман, — не пук-пук-пук, а ПУУУУУУУУУК!

К ним, улюлюкая, мчался Кеплер.

— Китайчик, ты — гений! Что это так долбануло?

— Пятьдесят разрывных патронов. Такое мог бы сделать аммонал, но у нас его нет.

Иммельман встал, отшвыривая пивную банку.

— Страшная штука. Ты, как я погляжу, не джентльмен удачи, а трахнутый ботаник. Не обмыть ли нам в Палм-Спрингс твоего будущего Нобеля?

— Отлично, — загордился Гордон, — заодно заглянем в парочку банков.

Глава 4

Офисом президента фонда Сейелла служило помещение пятидесяти футов в длину и сорока — в ширину. Сводчатый потолок высотой в восемнадцать футов отражался в отполированной поверхности огромной антикварной столешницы, которая поначалу показалась Портерфилду окровавленным бильярдным столом.

Офис полностью реконструировали, чтобы он выглядел точь-в-точь как при Теофилусе Сейелле — «Зовите меня просто Тед», — когда он сел за этот стол, чтобы одним росчерком пера уволить три сотни служащих в первый день нового, 1932 года.