— А вот и вы, Маккензи! Я-то думала, вы сегодня выходите на работу.

Бенедикт и Марион, неизменные официантки бара «Сансер», были одними из немногих в квартале, кто спустя несколько недель сумел найти общий язык с этим угрюмым, молчаливым посетителем, открывавшим рот лишь затем, чтобы заказать еще одну порцию виски.

Маккензи отложил газету и неторопливо поднял голову:

— Привет, Бене.

— Ну так что? Вы им больше не нужны?

— Доктор продлил мне больничный еще на две недели.

— Да ну?

— Угу. Я сказал ему, что не сдал табельное оружие и вчера вечером пытался им побриться.

— Хорошо сказано, но замечу: раз сегодня вы снова здесь, это доказывает хотя бы то…

— Что я все еще цепляюсь за жизнь?

— Ну да… Или что вы очень плохо бреетесь.

Маккензи хмыкнул. Бенедикт — одна из немногих, кто еще способен заставить его улыбнуться. Эта высокая брюнетка с короткими взъерошенными волосами, стройная и худощавая, словно бегунья на дальние дистанции, с тонкими чертами и продуманно-небрежным стилем обладала язвительным юмором и той долей трезвого цинизма, которые только и могли расшевелить такого разочарованного во всем старого медведя. Ему казалось, что они знакомы с незапамятных времен и она ему почти как сестра с этой ее восхитительной развязностью и речевыми тиками вроде «замечу», которое она вставляла кстати и некстати.

— Ну так что? Виски?

— What else?

— Полагаю, Аберлау?

— Хозяин все никак не сподобится заказать Каол Айла?