Мелос проводил музыканта до парадных дверей.

– Не могу передать, как огорчило меня известие о трагической смерти вашего дедушки. Какой, наверное, удар для вас. И то, что вы так быстро вернулись на концертную площадку, свидетельствует лишь о вашем мужестве.

– Ничего удивительного, – пояснил Микали. – Он самый замечательный из известных мне людей.

– И конечно, бесконечно гордился вами?

– Разумеется. Так что прервать концертную деятельность, пусть даже из-за смерти, оказалось бы равносильно самому позорному предательству. Своим приездом в Париж я, образно говоря, зажигаю свечу в память о нем.

Микали резко повернулся и сбежал по ступенькам к своей машине.

Несколько часов спустя он провел репетицию с оркестром. Дирижер оказался превосходным, им было легко друг с другом. Однако он попросил о дополнительной репетиции на следующий день, между двумя и четырьмя часами, так как концерт начинался в семь тридцать. Микали согласился.

В полшестого тем же вечером он ждал в старом „ситроене" на обочине Версальского шоссе вблизи дворца. Жарро сидел за рулем.

– Хоть объяснил бы, в чем дело, – недовольно буркнул он.

– Позже. – Микали протянул ему сигарету. – Ты же сам говорил, чтобы я, если что-нибудь понадобится, обратился к тебе. Верно?

– Да, но…

В этот момент черный „мерседес" с греческим флажком прошуршал мимо.

– Следуй за этой машиной, – приказал Микали. – Гнать не надо. Он делает не более сорока миль в час.

– Глупость какая-то, – заметил Жарро, трогая с места. – В такой-то тачке.

– Все просто, – пояснил Джон. – Полковнику нравится вид из окна машины.

– Полковнику?

– Заткнись и крути баранку. „Мерседес" свернул на дорогу, пересекающую Буа де Медон.

В этот вечерний час парк опустел и затих. Начинало темнеть. Молнией пронесся мотоцикл с зажженными фарами. Вид у водителя был грозный: в шлеме, защитных очках, темном плаще и с автоматическим карабином за спиной.