– У меня возникло впечатление…
– Ложное, – мягко остановил его Владимир Николаевич. – Сергей Сергеевич прав. Просто так мы ваше драгоценное время занимать не стали бы. Поверьте, прежде чем договариваться о встрече, мы постарались узнать вас поближе. Мы знаем, кто ваш отец. Сочувствуем несчастью, случившемуся семь лет назад с матерью. Знаем, где вы служили, от какой награды отказались. В курсе, что сейчас вы один, без спутницы жизни. Мы всегда готовимся к подобным разговорам.
Матвей впервые неприязненно посмотрел на чекиста с барской внешностью.
– Бросьте, не сердитесь! – ладони Владимира Николаевича скользнули по бородке. – Не хотим вас обижать и обескураживать. Наоборот, стараемся показать вам, что играем с открытыми картами. Что наше предложение следует принять. От таких предложений не отказываются. Подумайте – какая интересная и благородная задача стоит перед вами! Да вы прямо сейчас, в этом кабинете, входите в историю!
От входа в выставочный зал на Крымском валу тянулась змейка очереди. Медленно падал снежок, картина была почти патриархальная: в конце семидесятых такие же очереди на Крымском валу стояли во время выставок каких-нибудь скандальных, но разрешенных деятелей культуры – вроде Ильи Глазунова. Матвей в те годы, что называется, пешком под стол ходил и не мог проникнуться настоящей ностальгией, но эта картина напомнила ему фотографии из семейного альбома. Одна была снята как раз напротив Крымского вала: улыбающиеся родители на фоне падающего снега и темнеющего выставочного зала. Красивые и веселые. Карьерный офицер госбезопасности и молодая кандидатка наук, филолог, которой сулили прекрасное научное будущее. Оба приехали в Москву в юности, оба завоевали себе положение в этом российском Вавилоне. Как бы сложно им ни приходилось, не вымещали друг на друге свою озлобленность на внешний мир. Даже в начале девяностых, когда страна повалилась в тартарары, Матвей не видел их угрюмыми или раздраженными.