Человек с таким досье заслуживает за эти преступления сурового наказания, Форд. Однако приговор не будет вынесен. Во всяком случае, его вынесут не здесь. Я проконсультировался с государственными иммиграционными властями, и они согласились со мной: лучшее решение дела – депортация. У нас нет ни малейшего желания заниматься людьми, подобными вам. Кубинское руководство сообщило, что вы сбежали из-под охраны и вырвались из полицейского участка, где содержались по обвинению в подстрекательстве к беспорядкам среди докеров. Пытались застрелить полицейского. За такие преступления на Кубе выносят суровые приговоры. Первое обвинение не влечет за собой необходимости выдачи вас кубинским властям, по второму обвинению у нас нет требований о выдаче от компетентных служб. Однако, как я уже упоминал, мы намерены руководствоваться не законами о выдаче преступников, а законами о депортации. И мы решили депортировать вас в Гавану, где соответствующие официальные лица встретят самолет, когда он приземлится завтра утром на Кубе.

Я стоял неподвижно и не проронил ни слова. В зале суда воцарилась тишина. Откашлявшись, заявил:

– Думаю, что вы слишком жестоки ко мне, судья.

– Это зависит от точки зрения, – безразлично произнес он и поднялся, чтобы уйти. Но, бросив взгляд на конверт, который ему принес юноша, сказал: – Одну минуту. – Снова сел, вскрыл конверт, вытащил из него тонкие листы бумаги, взглянул на меня, и слабая улыбка тронула его губы: – Мы просили Интерпол навести справки на вашей родине. Правда, я не думаю, что получим еще какую-то полезную информацию. Мы уже располагаем ею. Полагаю, здесь нет свежих, еще неизвестных нам сведений, которые не были бы уже зафиксированы. Хотя, минутку!

Его спокойный, неторопливый голос вдруг перешел в крик. Задремавший репортер взвился на стуле, как игрушечный черт из коробки, потом выпрямился и тут же, вдвое согнувшись, стал поднимать с полу упавшие записную книжку и ручку.