Портье и бровью не повел — видать, парень тюремной баланды никогда не хлебал, иначе знал бы, что на блатном языке «луган» означает «малый с придурью».
— Помочь вам с багажом, сэр? — спросил портье с любезнейшей из улыбок.
Уилсон покосился на свой неприглядный картонный ящик, поставленный прямо на пол, потом хмуро уставился на пятизвездочного сукина сына. «Это что — подколка? Не знаешь, падла, на что напрашиваешься!»
Сдержавшись, он ответил:
— Нет, спасибо. Сам справлюсь.
Перед тем как сунуть регистрационную карточку в папку, портье еще раз вгляделся в фамилию на бланке, задумчиво сдвинул брови, еще раз сверкнул улыбкой и сказал:
— Ах да, простите, чуть не забыл. Вам пакет, мистер Уилсон.
Уилсон, не открывая глаз, нежился в ванне добрых полчаса. В какой-то момент, когда температура воды сравнялась с температурой тела, он перестал ощущать, где кончается он сам, а где начинается вода. Возникло дивное ощущение гармоничного слияния с окружающей средой — полное растворение в пространстве.
Снова и снова соскальзывая в дремоту, Уилсон больше не знал, на каком он свете. Охрана, заключенные и посетители танцевали дружной семьей под веками его закрытых глаз. «Очнись, придурок, а не то маратнёшься…» Это в сонном сознании промелькнула картина Жака Луи Давида «Смерть Марата». Великий революционер, которого стерва-аристократка пырнула кинжалом, в полуобмороке истекает кровью в ванне. В Стэнфордском университете, где Уилсон учился — казалось, в незапамятные времена, в другой жизни, — преподаватель истории искусства зубоскалил, что Марату вместо кровавой бани устроили кровавую ванну. «Да, кстати, насчет кровавой бани. Я не забыл. Вам ее не миновать».