На рассвете Уилсон наконец заснул. Когда он резко очнулся и посмотрел на часы, был полдень.

Он быстро принял душ, заказал завтрак в номер и оделся во все новенькое, купленное накануне. Служащий вкатил тележку с завтраком — под нарядной салфеткой на серебре и фарфоре яичница с беконом, ломтики жареной картошки, тосты, мармелад, апельсиновый сок и кофе.

Уилсон нервничал. Поэтому яичница не пошла. Он только грызнул тост и отхлебнул сока. Зато мало-помалу осушил большой кофейник. Подливал кофе в крохотную чашку на блюдечке и расхаживал по комнате — чашка в одной руке, блюдечко в другой.

Он ощущал себя снова в одиночной камере. Только более комфортной. Два первых, самых немилосердных года заключения он даже спортом занимался в одиночестве — по часу в день, в крохотном зальчике тюрьмы строжайшего режима. Была одна отрада — по пути в спортзал или обратно встретить другого заключенного и издалека обменяться молчаливым взглядом. По дороге туда он видел шизанутого англичанина, который попался в самолете с бомбами в ботинках. По дороге обратно — Теда Качинского, который специализировался на бомбах в бандеролях. С виртуозом Качинским Уилсон общнулся бы с охотой — перенять богатый опыт; к сожалению, когда его наконец перевели на менее строгий этаж, где заключенные имели возможность разговаривать друг с другом, Тед Качинский там ни разу не появился.

«А что, если Бободжон работает на одну из спецслужб? И все это опять большая подстава? Ведь сам бегу в петлю…» — мрачно думал Уилсон.

Мысль, конечно, абсурдная. Но если подождать без дела еще несколько часов — и не такое в голову придет.

Тут в дверь постучали.

Уилсон нахмурился. Холл внизу и лифты он уже давно держал под наблюдением. Бободжона он не видел. Так кто же это?