Внизу он куда-то полз, полузахлебываясь в воде, пока его не остановил поваленный ствол. Там он и остался лежать — в неглубоком озерце.
И лежать ему было в этом озерце — часы и часы, дни и дни. На короткие мгновения он приходил в сознание. Как ни странно, на раны слетелись не мухи, а пчелы. Целый рой смаковал прозрачную жидкость, которая выступала из ожогов. Однако боль, едва ли не к счастью, торопливо утаскивала Берка обратно во тьму.
«Ну это ли не дурная карма? Имеете желание возразить?»
1
Два года спустя Западный Бейрут, 2004 годОни сидели на вращающихся стульях за столом из пластика — как раз под большой фотографией хмурого полковника Сандерса, владельца заведения. Солнце лупило через огромные окна. За извивами набережной золотились пляжи и посверкивало Средиземное море.
Ладони Аамм Хакима, старшего из двоих, лежали на столешнице — словно это была парта, а он — готовый к уроку первоклассник. Но лицо было строгое, как у учителя. А руки — на загляденье: длинные пальцы дивной формы, ухоженные ногти.
— Слишком много! — сказал Хаким, неодобрительно кивая в сторону окон.
Его собеседник, Бободжон Симони, скопировал его мину и поддакнул:
— Ага. Солнца через меру.
Хаким отрицательно мотнул головой:
— Я про стекло. Неразумно много. Если поблизости рванет бомба в автомобиле…
Бободжон догрыз цыплячью ножку, неспешно вытер руки бумажной салфеткой и сказал:
— Дела давно минувших дней. Нынче никто не воюет. Другое время.
Он скомкал салфетку и бросил ее на поднос.
Хаким, его дядя, насмешливо фыркнул:
— У нас всегда «другое время»! Только отчего-то регулярно кого-нибудь разносит на куски.
Бободжон вежливо хохотнул. Ему бы сейчас что-то умное ввернуть, но он и в лучших условиях не больно находчив, а тут уши набиты шумом: в середине зала орет грудничок, поблизости, у стойки, управляющий ресторанчиком во все горло разносит кассира, а из колонок наяривает громкая музыка.